Евгений Рудашевский: «Грусть — это эмоциональная тишина, позволяющая различить малейшие движения души»

Действия ваших книг разворачиваются в самых разных уголках мира. Вы были во всех местах, которые описываете? И насколько это важно?

Изучение места действия помогает скорректировать сюжет, но лишь отчасти. Порой сразу видишь комичную нереалистичность задуманных ходов, ну или неуместность каких-то персонажей, диалогов, описаний. Так случилось при поездке в перуанскую Амазонию, когда я собирал материал для финала приключенческой тетралогии «Город Солнца». Мне пришлось выбросить чуть ли не треть изначально запланированных второстепенных персонажей. Я понял, что экспедиция в джунглях им не по силам, они там и двух дней не протянут, а значит, для романа совершенно не годятся. Однако основа сюжета остается нетронутой. Возможно, это объясняется тем, что я, как правило, подбираю место под историю, а не наоборот, то есть стараюсь исключить глобальные несостыковки. И, конечно, заранее читаю о том, куда отправляюсь. К сожалению, побывать везде удается не всегда и бывает так, что чтением все и ограничивается.

Ваша «Книга будущего путешественника» начинается так: «Прежде чем написать эту книгу, мне пришлось на своем опыте узнать опасности нехоженых троп: встречаться с дикими медведями, укрываться от каменных осыпей, даже бегать от потоков раскаленной лавы». Весь этот опыт выживания — результат осознанного стремления его получить?

«Книга будущего путешественника» — пособие по выживанию в дикой природе, которое я написал с отсылками к географической литературе и приключенческим романам. Тут как никогда пригодился накопленный опыт диких путешествий. Точнее, все набитые в таких путешествиях шишки. Нарочно набивать их я бы не стал, даже зная наперед, что они пригодятся в работе, однако и пренебрегать ими не вижу смысла. Если уж угодил в неприятную ситуацию, почему бы не использовать все наблюдения и испытанные эмоции как готовый материал? Хотя… Мне, вот, сейчас стало любопытно, насколько искренне я сказал про «нарочно не стал бы», ведь без такого личного опыта мои книги были бы другие, да и жизнь была бы иной — возможно, менее увлекательной. Даже не знаю, где тут правда, а где правдоподобие.

В одном из своих интервью вы отметили, что «культура — это сосредоточение знаний и опыта выживающих людей». Что вам помогает вычислить «культурный код» места?

В первую очередь для меня важно общение с носителями культуры — с теми, кто применяет этот обобщенный опыт выживания на практике. Я не пишу путеводители или исторические очерки. Я не антрополог, не культуролог и не стремлюсь к объективности. Как раз наоборот, хочу добиться художественной субъективности. Считаю, что иначе историю персонажей не раскрыть, а персонажи — это основа любого сюжета, даже приключенческого. Меня интересуют не каталогизированные мифы, а их искаженные, пусть даже осовремененные варианты, которые я услышу от живых людей. Не идеализированное восхваление природы, а вполне будничное и утилитарное отношение к ней. Не документированный исследователями быт, а живой и нередко хаотичный быт конкретного человека — общение с ним для меня и становится главным способом нащупать этот «культурный код».

Южный Урал — край древних гор, метеорита и многонациональной культуры. Что может привлечь вас как путешественника и писателя в его колорите?

Колорит важен, и можно говорить, что меня привлекают контрастность культуры, ее не музейная, а вполне живая архаичность. Однако в действительности это все вторично. Колорит — это всегда фон. Он помогает истории раскрыться, но не более того. Для меня в первую очередь важны конкретные люди: их судьбы, голоса, привычки. Мне мало древних гор, какими бы прекрасными они ни были. То, как их присутствие влияет на местных жителей, гораздо интереснее. Метеорит? Замечательно. Но я предпочту услышать о его падении не в музее, а в разговоре с далекими от науки обывателями. Увидеть подлинный осколок метеорита? Почему бы и нет. Но лучше увидеть подделки, которыми торгуют на улицах или которые хранят как семейные реликвии — научной ценности в них меньше, а жизни гораздо больше.

Писать от лица представителя другой культуры ведь всегда рискованно. Сталкивались с критикой из-за этого?

Критика неизбежна. С ней сталкиваешься, даже когда пишешь о своей культуре, что уж говорить про культуру тебе чуждую. И неважно, сколько сил ты потратил на то, чтобы ею проникнуться. Неважно, что в диалогах ты воссоздаешь голоса реальных людей, а биография персонажей оказывается срисованной с натуры. Эта критика иногда вполне состоятельна, и разговоры о «художественной субъективности» тут не помогают. Даже мои собственные персонажи подшучивают надо мной задолго до того, как такую возможность получают остальные. Например, героиня «Почтовой станции Ратсхоф», события которой разворачиваются в Калининграде, попадает в подвал местной библиотеки и думает: «Библиотекари могли бы устроить здесь темницу и время от времени бросать сюда очередного москвича, взявшегося писать о Калининграде». К счастью, пока в наказание за недостоверность бросить меня в темницу никто не порывался.

Представьте, что вы описываете культуру человека из далекого будущего. В чем ее ключевые отличия от современной культуры?

Человек будущего научится жить без эмоций. Потребность в них для выживания эволюционно ослабнет, затем вовсе пропадет. Весь спектр эмоций существует лишь для того, чтобы выявлять и корректировать изменения в нашем организме и оценивать контекст, в котором они происходят. По крайней мере, такую характеристику эмоциям дают герои моего нового мистического романа «Морок Анивы», который выйдет этой осенью, и я с ними соглашаюсь. Учитывая предполагаемые возможности кибернетики и в первую очередь кибернетической аугментации, то есть технологического усовершенствования человеческого тела, полагаю, что необходимость самостоятельно контролировать изменения в собственном организме отпадет. С этим будет отлично справляться компьютерная программа, а значит, и эмоции окажутся атавизмом, ненужной аномалией из прошлого.
Между тем нейрофизиологи нередко называют искусство тренажером для «правого полушария» нашего мозга, развивающим способность испытывать эмоции. Если же необходимость в них отпадет, следом отпадет потребность тренировать «правое полушарие». И что тогда будет с искусством? Кто и зачем будет писать и читать книги? Вот это уже действительно интересно.

В своих произведениях вы также часто затрагиваете тему инициации подростка во взрослый мир («Брат мой Бзоу», «Ворон», «Асфальт пахнет мятой»). Каким образом ваши тексты могут помочь молодым людям пройти этот этап, найти свой путь?

Дэн из повести «Асфальт пахнет мятой» мечтает стать писателем. Когда его спрашивают, о чем же он будет писать, Дэн отвечает, что тут все как в песне Джонни Кэша: «Я не спаситель и не святой. И я не тот, кто даст вам ответы. Я не скажу вам, что хорошо, а что плохо. Я всего лишь певец и пою свои песни». Затем Дэн добавляет: «И это все про меня. Если я буду писать, только так. Не хочу никого учить. Зачем? Буду рассказывать истории — так, как сам их почувствовал… Не буду никому объяснять, как поступать и какой делать выбор. Я и сам этого не знаю. Никаких рецептов или оценок». Вот и у меня так же. Никакой важной мысли я ни до кого не пытаюсь донести. Я просто рассказываю историю. А уж то, как она повлияет на читателя… Это его личное дело. Возможно, иногда таким парням, как Дэн, важна не сама тема инициации, а тот факт, что они в своем одиночестве не одиноки. В мире много таких Дэнов, и они как-то умудряются жить, каким бы тяжелым ни был переход из подростковой жизни во взрослую.

Вы сказали как-то, что грусть — это уединение и осмысление. В ваших текстах такие настроения чувствуешь… С этой эмоцией «дружите», не гоните ее от себя?

Да, несмотря на густонаселенность некоторых моих книг, они порой посвящены одиночеству. У меня даже есть одинокое божество из приключенческого цикла «Архив „Изиды“», вокруг которого весь цикл и строится. «Мы всего лишь сон одинокого божества. Мимолетный сон, навеянный ему усталостью от бесконечно долгого пути». И я не считаю одиночество чем-то ужасным. По крайней мере, если говорить о контролируемом одиночестве, позволяющем тебе стать сильнее, закрепить собственное развитие перед возвращением в общество. Я полностью согласен с Дианой Сенешаль, которая, если верить Дэвиду Винсенту, в «Республике шума» написала: «Уединение — прекрасный вид досуга. Быть одному — значит отдыхать, пусть даже недолго, от удовлетворения чужих ожиданий». Одиночество нередко связано с грустью, но грусть бывает весьма плодотворной, и я не вижу причин «гнать ее от себя». Главное, не путать ее с болезненными депрессивными состояниями. Грусть — это лишь эмоциональная тишина, позволяющая различить малейшие движения души. И да, многим моим персонажам эта тишина знакома. Ну или они к ней стремятся.

Писательство сейчас ваша основная работа?

Всё, чем я занимаюсь, направлено на литературу, потому что в конечном счете превращается в сбор материала. Это неизбежно, когда работаешь с густонаселенными произведениями. Приходится создавать десятки персонажей. Хорошо, если удается заложить в них свой жизненный опыт, а значит, его должно быть много. Вот и получается, что любое хобби, любая подработка, да и любое общение в итоге превращаются в текст.

Сколько времени у вас обычно уходит на написание книги?

От первого наброска до финальной корректуры иногда проходят годы, и длительность работы не всегда зависит от объема книги. Например, относительно небольшую повесть «Асфальт пахнет мятой» я писал почти десять лет — то и дело откладывал, несколько раз переписывал, — а вот «Зверь 44» завершил за несколько месяцев, хотя по объему он вышел почти таким же. Тут все непредсказуемо. Никогда заранее не знаешь, сколько времени потребует обработка материала, который я действительно стараюсь собирать в том месте, где запланированы основные события произведения.

В этом году слоган Всероссийского книжного фестиваля #РыжийФест ─ «Написано и издано в России». За чьим творчеством вам интересно следить?

Обычно мое чтение ограничено темой книги, над которой я работаю. Речь не только о научно-популярной литературе, и художественные тексты подбираю сообразные. Например, работая над «Истуканом» и готовясь к поездке на Филиппины, где развернулись основные действия романа, я читал и Ника Хоакина, и Хосе Рисаля, и других филиппинских авторов. Не всегда удается выйти за эти тематические рамки, но я стараюсь. Не слежу за кем-то конкретно, скорее уж, просто знакомлюсь с заинтересовавшими меня новинками. За последний год среди уже привычных для меня авторов вроде Эдуарда Веркина или Алексея Иванова, прочитал книги Аси Демишкевич, Катерины Кожевиной, Эмилии Галаган, Веры Богдановой. В ближайшее время планирую добраться до последнего романа Карины Шаинян.

Интервью: Кристина Высоцкая
Фото: архив героя