Наталья Илишкина: «Общественные системы приходят и уходят, социальные ценности меняются, но род остается»

Вы исследовали образ семьи, который формировался тысячелетиями предками вашего свекра Владимира Улановича Илишкина. Какие открыли для себя ценности патриархата и культа предков?

Когда я вышла замуж, то оказалась под большим впечатлением от калмыцкого понимания семейственности и семейного круга, в который входило значительно больше людей, чем, скажем, в средней российской семье. По сути, калмыки живут кланом. Степень близости и взаимовыручки родственников тоже другая, все общаются значительно теснее. Критиковать можно только внутри круга, и только равных себе или более молодых, отношение к старшим неизменно почтительно-уважительное. В то время как мой отец и тетя не были уверены в отчестве своего деда, мой свекор знал свою родословную с начала девятнадцатого века: не только как звали предков, но и чем они отличились в жизни. Конечно, понятно, почему замалчивание и затирание семейной истории стало нормой в советском обществе, но вот калмыки сохранили память, вопреки выселению и ассимиляции. Свекор рассказывал историю семьи своим внукам при каждом удобном случае, а потом написал книгу воспоминаний и подарил по экземпляру с дарственной надписью каждому из них. Сегодня, когда человеку зачастую не на что опереться кроме семьи, история рода выходит на первое место по психологической значимости. Недаром все больше людей заныривают в архивы в поисках своих корней. Раскапывают всякое, не всегда приятное, но это тоже нельзя стирать из памяти, иначе негативные семейные расстановки и жертвенные роли будут повторяться из поколения в поколение, что ясно доказал психолог Берт Хеллингер и в чем я лично убедилась.

Это глубокое погружение в семейную историю изменило ваше восприятие настоящего и будущего ваших детей, главным образом для которых вы писали книгу?

Знать, помнить, прорабатывать — вот что я пытаюсь передать детям. Скажем, у калмыков безусловной доблестью почиталось умереть, не раздумывая, за сюзерена, которому принес клятву. Это привело к критическому сокращению численности калмыков, когда они поднялись и пробивались с Волги в сторону Китая под предводительством Убаши-хана во времена Екатерины Великой - она дала приказ киргизам остановить отступ, и к уничтожению трети донских калмыков, когда они пошли за Белой армией во времена Гражданской войны. Я обнаружила, что дед и отец моего свекра (и он сам) стали жертвой власти/идеи, которой служили. Полагаю, что мы уже дожили до того времени, когда можно думать своей головой, не кладя ее на плаху коллективной кармы. Я всегда говорила сыну — полному тезке своего дедушки: «Главное: пройти между Сциллой и Харибдой чужих требований к собственной цели, лишь бы она была гуманна и достойна достижения».

В саге подробно описаны калмыцкие ритуалы, читать о них — отдельное удовольствие. А вы переняли что-нибудь из этой культуры, чтобы ощущать связь с предками?

Наверное, главное и основное, что мы взяли из традиций кочевников — это движение. Не можем и не сидим на месте. Движемся по городу, по стране, по миру. Если вы заметили, мои тексты изобилуют глаголами вообще и глаголами движения в частности. Не знаю, откуда у меня этот кочевой зуд: мои предки как переселились с Украины в Заволжье во времена Екатерины, так и сидели там сиднем на дарованной земле, смешиваясь с местными народами, а я без движения не могу, становится скучно и грустно. А в крови моего мужа, помимо ойратской и русской, есть и польская, и сибирская, и среднеазиатская, и даже каталонская (!) составляющая. Наши дети — адская евразийская смесь.

Первоначально рукопись насчитывала 32 авторских листа! С каким настроением проходила работа над большим романом?

Писать историю о калмыках мой литературный гуру Ольга Славникова уговаривала меня с семнадцатого года. Вплоть до ковида я отбивалась: не чувствовала себя вправе. Да и страшно было браться за такой живой драматический материал. Ковид подтолкнул, и я решилась. Вся литература оказалась под рукой — в дачной библиотеке. История у меня была: история семьи мужа. Тут же нашелся добровольный консультант-пруфридер, им стал троюродный брат супруга, музыкант по первому образованию, историк по второму, имеющий статус буддийского ламы — Мерген Илишкин. Он же и подталкивал меня: как только я замирала, чтобы передохнуть, звонил и интересовался, когда будет готов следующий кусок романа. Написала я текст за два года, несколько подкрутив и расширив сюжет. Иногда чувствовала себя, как раб на галерах: надо продолжать грести и как-то добраться до финального берега.
Написание художественного текста для меня — это как движение в густом киселе: и тяжело, и медленно, и дыхания не хватает, и хочется забыться, и заснуть. Но потом читаю написанное — и сама удивляюсь: получается живо и многослойно. Самовоспламеняюсь от самонаписанного и двигаюсь вперед. А когда зависаю — снова перечитываю предыдущую главу, а то и несколько. Я смогла сократить текст с 32 до 24 авторских листов, перечитав написанное двенадцать раз. И не жалею. Да, пришлось стесать с текста все барочные завитушки, но зато книга получилась динамичной. Многие читатели мне говорили, что, погрузившись в текст, сложно потом оторваться. А что может быть лучше?


Когда читаешь «Улан Далай», слышишь треск огня и герои, они будто живые. Как вам удалось достичь такого эффекта? Кажется, что словами его не добиться.

Я полагаю, что такой эффект достигается за счет фокализации. Мир показан глазами героя, в моем случае трех: деда, отца и сына. И каждый следующий фокальный персонаж молод, его взгляд на мир не замутнен излишним знанием, опытом и нерушимыми ограничениями. Это любопытствующий, исследовательский взгляд.

В книге есть пронзительная фраза: «Войны и крови на всех хватит». Её призносит Дордже, младший сын Баатра. Верите в карму?

Верю. Я верю в то, что история предыдущих поколений влияет на жизнь последующих, на их поведение и поступки, часто, совершенно неосознанные. Может ли человек изменить изначальную карму? Да, если идет по пути осознанно, исследует корни и понимает, над чем следует работать. Может ли человек преодолеть свою животную природу? Самостоятельно — вряд ли. Имея рептильный мозг в качестве инструмента выживания и обитая на планете, где все устроено по принципу пищевой цепочки, он обречен на агрессию и самоистребление. Все было бы гуманнее, проще и прогрессивнее, если бы мы питались напрямую энергией солнечного света. Но это не наша история. Ради получения доступа к дополнительным природным ресурсам и жизненному пространству люди истребляли и продолжают истреблять себе подобных.

Какой отклик на вашу книгу тронул больше всего, особенно от представителей калмыцкого сообщества?

Больше всего меня тронул отклик пожилых калмыков, которые пришли на презентацию книги в Элисте. Они лично детьми попали в депортацию или родились в Сибири и удивлялись, как я, не будучи калмычкой, смогла так достоверно описать и калмыцкие характеры, и события давно минувших лет. Вышла удивительная история. Друг моего свекра оказался в депортации именно в алтайской Боровлянке, которую я выбрала как место действия за возможность драматизации. Это деревня посреди густого леса, где ничего не выращивали, а только валили лес: калмыкам обычай запрещает рубить деревья, и разжиться едой в Боровлянке было трудно. И когда на презентации этот живой свидетель тех событий рассказал, что хоронил свою мать зимой в снегу за бараком точно также, как была похоронена пожилая калмычка в моем романе, я не могла сдержать слез.

В самом начале герои проезжают через уральский город Златоуст. Вы проделывали этот путь следом за ними?

Увы, нет, в Златоусте, как и в алтайской Боровлянке, я пока не была. Выгрузку умерших в пути людей и место выгрузки взяла из воспоминаний депортированных.

На #РыжемФесте тема вашего выступления звучит так: «Семейная сага на фоне исторических катаклизмов». Мы продолжаем жить во время войн и эпидемий, и есть чувство тревоги за будущее. Как опыт прошлых поколений, переживших настоящие испытания, может помочь нам сегодня справляться с неопределенностью?

Я полагаю, что, к сожалению, мы можем столкнуться с еще бОльшими потрясениями, чем наши предки. Даже если вдруг чудесным образом успокоится внутривидовая агрессия, зафонтанировавшая по всему миру в последние годы, нас ждет испытание бесстрастным, как космос искусственным интеллектом. Чтобы не сойти с ума в эпоху быстрых перемен и бесконечного переворачивания представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо, нужно укореняться в своей личной реальности. Каждое утро я начинаю с аффирмации: «Я любимая и любящая мать, жена, дочь, сестра, невестка, тетя, подруга. Я пребываю в полной гармонии с моим физическим телом. Мое подсознание — надежный партнер в решении всех жизненных ситуаций. Мир в моем уме, мир в моей душе, мир в моем теле, мир в моем мире, мир во всех мирах вокруг меня».

Мечтаете, чтобы «Улан Далай» был переведен на калмыцкий или обрел новое представление в формате театральной постановки?

Да, я бы хотела, чтобы роман обрел форму пьесы и был поставлен в Калмыцком драматическом театре на калмыцком языке. И в целом мы уже оговорили эту возможность с главным режиссером театра Борисом Манжиевым. И есть переводчик, готовый к работе. Осталось найти хорошего драматурга, умеющего переводить романный текст в формат пьесы.

В одном из интервью вы делились, что прожили много абсолютно разных жизней. Это был осознанный путь стать писателем или удивительное стечение обстоятельств?

Многие знаковые события моей жизни происходили не по моей воле, и часто без моего согласия. Я что-то планировала, планировала, планировала, а потом жизнь меняла всю концепцию видения мира и предлагала неизвестные мне доселе варианты. Обратилась к писательству пятнадцать лет назад, чтобы просто не взорваться. Когда я поняла, что нашим согражданам дан шанс на демократию, а они сверху донизу оказались не готовы, принялась писать сатирические тексты под ядреным псевдонимом Ната Хаммер, имея в виду молоток, которым хотелось стучать об рельсу, а не желтую машину. Первая книга называлась «ТСЖ «Золотые купола» и была основана на реальной истории дома, в котором я тогда жила. Ведь что такое товарищество собственников жилья, как не пример низовой демократии? А в нашем случае среди жильцов оказались влиятельные администраторы и чиновники, которые совсем не желали углубляться в острые проблемы дома, в котором сами жили. Они избегали даже участвовать в голосовании. Книга получилась смешной и доступной для восприятия даже мало читающих людей из госструктур. Смеялись все. Но ситуации это не помогло. В печали я съехала из того дома, но от писательства не отказалась. Написала еще две сатирических книги и, выдохнув запал разочаровывающей горечи, переключилась на драмеди. Но до ковида я никогда не думала об историческом романе. И тут крутой поворот истории человечества, атакованного неизвестным доселе вирусом, подстегнул и придал мне храбрости.

Знаю, вы работаете сейчас над рукописью о кореянке Мирэ, обладающей даром предвидения. Она последовала на Дальний Восток вслед за мужем-революционером. Какие смыслы вкладываете в новую книгу?

История корё сарам — так называют себя постсоветские корейцы — очень важна своей позитивной адаптивностью к новым обстоятельствам. Прототип моей героини прожила сто лет и в семи государствах: Корея, Китай, царская Россия, Дальневосточная Республика, Советская Россия, Советский Союз, Казахстан. Родившись в корейском шаманизме, она была обращена во французский католицизм в Китае (Северная Маньчжурия), крещена в православие в семнадцатом году, а большую часть жизни не имела возможности исповедовать ни одну из религий. В 1928 году муж Мирэ возглавил корейскую секцию воинствующих безбожников со всеми вытекающими для нее последствиями.
После расстрела мужа — убежденного большевика и несгибаемого борца за независимость Кореи от японской оккупации, обвиненного в шпионаже в пользу Японии в тридцать седьмом году, оставшись домохозяйкой без серьезного образования с шестью детьми на руках — младшей было два года — на отдаленном руднике под Карагандой вырастила, вытянула всех. Пятеро ценой великих лишений и жесткой дисциплины получили высшее образование, а один из сыновей — Марк — окончил аспирантуру в Институте физики Земли. Ее внуки, правнуки и праправнуки живут теперь в России, Казахстане, Израиле, Испании и США. Семья тесно общается и сегодня. Что их объединяет? Только корни, их корейские прабабушка и прадедушка, чьи семьи в начале двадцатого века бежали от голодной смерти из корейской провинции Хамгендо, ныне Северная Корея, в Китайскую Маньчжурию. Это сильные скрепы. Инстинкт выживания, умение адаптироваться и достигать максимально возможных результатов в любых условиях своим умом, знаниями и трудом. Недаром именно корейские колхозы стали самыми богатыми и образцовыми в Советском Союзе — те корейцы реально думали, что коммунизм ждет всех за ближайшим углом. Им никогда не приходило на ум, что можно относиться к обобществленной земле и скоту как к ничейной собственности, их община в течение столетий была основана на взаимовыручке и совместном труде соседей. Я дала своей героине имя Мирэ, что значит «будущее». Общественные системы приходят и уходят, социальные ценности меняются, но род остается. У рода всегда есть возможность экстраполяции в будущее. Мой роман об этом.